Заметки психолога при чтении художественной литературы1

Б.Теплов

Заметки психолога при чтении художественной литературы1

Проблема «узкой направленности»

(Сальери)

В чём источник трагедии Сальери? Конечно, не в бездарности, якобы контрастирующей с гениальностью Моцарта.

Высокая музыкальность давала основную окра­ску детским переживаниям Сальери:

Родился я с любовию к искусству;
Ребенком будучи, когда высоко
Звучал орган в старинной церкви нашей,
Я слушал и заслушивался – слёзы
Невольные и сладкие текли.

Он "вкушал восторг и слёзы вдохновенья", что едва ли может быть характерно для бездарности. Он "чувствует" музыку, как немногие избранные.

Когда бы все так чувствовали силу
Гармонии! но нет: тогда б не мог
И мир существовать...–

говорит о нём Моцарт. Сила воздействия музыки на Сальери так велика, что, снедаемый безумной завистью, уже совершив страшное преступление, отравив Моцарта, он плачет от наслаждения музы­кой того же Моцарта:

... Друг Моцарт, эти слёзы...
Не замечай их. Продолжай, спеши
Ещё наполнить звуками мне душу...

Источник его трагедии и не в том, что он от природы завистник, от природы склонен к зависти.

Нет! Никогда я зависти не знал,
О, никогда! – ниже, когда Пиччини
Пленить умел слух диких парижан,
Ниже, когда услышал в первый раз
Я Ифигении начальны звуки.
Кто скажет, чтоб Сальери гордый был
Когда-нибудь завистником презренным,
Змеёй, людьми растоптанною, вживе
Песок и пыль грызущею бессильно?
Никто!.. А ныне – сам скажу – я ныне
Завистник. Я завидую; глубоко,
Мучительно завидую...

Чужое творчество в его высших достижениях не только не было для него объектом зависти, оно было ему одной из величайших радостей жизни. Он отклонял от себя мысль о самоубийстве, думая:

Быть может, новый Гайден сотворит
Великое – и наслажуся им...

Предмет "Моцарта и Сальери" не психология завистника, а психология зависти, так же как предмет "Отелло" не психология ревнивца, а пси­хология ревности.

Источник трагедии Сальери в страшной узости, в том, что музыка для него не главный, не цен­тральный, а единственный интерес, что музыка для него не окно, через которое открывается вид на весь мир, а стена, всё собою заслоняющая, что интерес к "своему делу" сделал его глухим ко всем другим впечатлениям жизни, сделал его душевно мёртвым.

Отверг я рано праздные забавы;
Науки, чуждые музыке, были
Постылы мне; упрямо и надменно
От них отрёкся я и предался
Одной музыке.

В этом отношении, а не в степени одарённости основной контраст между Сальери и Моцартом. Он обнаруживается тотчас по появлении на сцене Моцарта, в эпизоде со слепым стариком, играв­шим в трактире моцартовскую арию. Сальери не видит, не может увидеть в этом ничего, кроме плохого исполнения музыки, тогда как Моцарт, открытый всем впечатлениям жизни, от всей души забавляется тем, во что превратилась его музыка в исполнении старика, искренно наслаждается комизмом ситуации. Старик из трактира как бы символизирует здесь обыденную, "низменную" жизнь в её противоречии с "высоким" искусством. И в репликах, адресуемых старику обоими "сыно­вьями гармонии", сконденсированы Пушкиным основные тональности их отношения к жизни. "Пошёл, старик", – говорит Сальери. "Постой же: вот тебе, пей за моё здоровье", – говорит Моцарт.

Ещё маленький штрих. В рассказе о "Реквиеме" Моцарт говорит: "На третий день играл я на полу с моим мальчишкой. Можно ли представить себе пушкинского Сальери, играющего с детьми, да ещё в дни создания "Реквиема"?

Два раза появляется Моцарт в трагедии Пушки­на, оба раза он приносит с собою новую музыку и показывает свои создания не просто как произве­дения музыкального искусства, не как "открытия новых глубоких и пленительных тайн гармонии" (точка зрения Сальери!), а как ответ на впечатле­ния жизни. Второй раз речь идёт о "Реквиеме", и в образе "чёрного человека" показывает Пушкин  тот интимно-личный смысл, который связывался в переживании Моцарта с созданием его великой поэмы смерти. Ещё отчетливее обнаруживается замысел Пушкина в первом появлении Моцарта с безделицей, сочинённой во время бессонницы:

Представь себе... кого бы?
Ну, хоть меня – немного помоложе;
Влюбленного – не слишком, а слегка –
С красоткой, или с другом – хоть с тобой,
Я весел... Вдруг: виденье гробовое,
Незапный мрак иль что-нибудь такое...
Ну, слушай же.

Конечно, не о том идёт здесь речь, что Моцарт сочинял программную, в специальном смысле этого слова, музыку, а о том, что сочинение музыки было для Моцарта включено в жизнь, являлось своео­бразным отражением и переживанием жизненных смыслов, тогда как для Сальери никаких смыслов, кроме музыкальных, на свете не было, и музыка, пре­вратившаяся в единственный и абсолютный смысл, роковым образом стала бессмысленной. С полной ясностью обнаруживается это в страшной софистике второго монолога Сальери, пытающегося доказать необходимость уничтожения Моцарта:

Что пользы в нём? Как некий херувим, Он несколько занёс нам песен райских, Чтоб, возмутив бескрылое желанье
В нас, чадах праха, после улететь!
Так улетай же! чем скорей, тем лучше.

Трагедия Сальери началась гораздо раньше того момента, когда он позавидовал Моцарту. Она началась с того, что, достигнув полного про­фессионального успеха в той самой музыкальной области, которую он "упрямо и надменно" избрал единственным содержанием своей жизни, он начал переживать глубокую неудовлетворённость и перед ним встал вопрос о самоубийстве.

Усильным, напряжённым постоянством
Я наконец в искусстве безграничном
Достигнул степени высокой.
Слава мне улыбнулась; я в сердцах людей
Нашёл созвучия своим созданьям.
Я счастлив был: я наслаждался мирно
Своим трудом, успехом, славой...

Но оказывается, что при всех этих условиях часто жизнь казалася ему несносной раной, что он "мало жизнь любил", что его "мучила жажда смерти". Восемнадцать лет он носил с собою яд и только путём разного рода хитрых соображений удерживал себя от того, чтобы пустить его в дело.

И Моцарта Сальери ненавидит больше всего за то, что Моцарт, в противоположность ему, явля­ется представителем величайшей свободы духа. В этом смысле он называет его "безумцем, гулякой праздным".

Сальери становится рабом "злой страсти", за­висти потому, что он, несмотря на глубокий ум, высокий талант, замечательное профессиональное мастерство, – человек с пустой душой. Наличие одного лишь изолированного интереса, вбирающе­го в себя всю направленность личности и не имею­щего опоры ни в мировоззрении, ни в подлинной любви к жизни во всём богатстве её проявлений, неизбежно лишает человека внутренней свободы и убивает дух. (...)

Темперамент и формирование характера

(Татьяна Ларина)

Татьяна первой части романа может служить примером крайней чувствительности, впечат­лительности, с одной стороны, и импульсивности, с другой.

Первое едва ли нужно доказывать: об этом гово­рят все строфы второй и третьей глав, её характе­ризующие. к3адумчивость, ее подруга...~ (вторая, XXVI),  2Она влюбляется в обманы и Ричардсона и Руссо 2 (вторая, XXIX),  Тайну прелесть находила и в самом ужасе она..." (пятая, VII). Но больше всего говорит об этом начало её любви к Онегину (третья, VII–X).

Что касается импульсивности, то самое суще­ственное проявление её – факт написания письма. Чтобы оценить поступок Татьяны с этой стороны, надо с полной ясностью представить себе, что значило для девушки в то время и в той среде, где она выросла и жила, написать по собственной инициативе любовное письмо почти незнакомому человеку. Характерным дополнением к этому является её непосредственная реакция на первый после письма приезд Онегина, приезд, которого она ждала с трепетным нетерпением. Предупре­ждённые Ленским, Ларины вечером поджидают Онегина. Его появление именно в этот день ни в какой мере не было неожиданным.

Вдруг топот!., кровь её застыла.
 Вот ближе! скачут... и на двор
 Евгений! «Ах!» – и легче тени
Татьяна прыг в другие сени,
С крыльца на двор, и прямо в сад,
Летит, летит; взглянуть назад
Не смеет; мигом обежала
Куртины, мостики, лужок,
Аллею к озеру, лесок.
Кусты сирен переломала,
По цветникам летя к ручью
И задыхаясь, на скамью упала...
«Здесь он! здесь Евгений!
О Боже! что подумал он!»  (третья, XXX VI 11 – X XX IX ).

Степень её впечатлительности и полное неуме­ние владеть собой очень ярко обнаруживаются во время именинного обеда, при последнем перед долгой разлукой свидании с Онегиным. Неожидан­но для себя оказавшись за столом прямо против Онегина, она обнаружила чрезвычайно непосредственную эмоциональную реакцию, которую Евге­ний законно отнёс к категории "траги-нервических явлений, девичьих обмороков, слёз" и которая явилась поводом к намерению Онегина отомстить Ленскому.

...Она темнеющих очей
Не подымает: пышет бурно
В ней страстный жар; ей душно, дурно;
Она приветствий двух друзей
Не слышит, слёзы из очей
Хотят уж капать; уж готова
Бедняжка в обморок упасть...
(пятая, XXX).

Татьяна восьмой главы именно в этом отно­шении составляет полную противоположность Татьяне-девушке: она – воплощение сдержан­ности, уравновешенности, спокойствия, умения владеть собой:

Она была нетороплива,
Не холодна, не говорлива...(восьмая, XIV).

Первое её свидание с Онегиным после разлуки подано Пушкиным как законченный контраст к только что описанному мною последнему свиданию перед разлукой:

Княгиня смотрит на него...
И что ей душу не смутило,
Как сильно ни была она
Удивлена, поражена,
Но ей ничто не изменило:
В ней сохранился тот же тон.
Был так же тих её поклон.
Ей-ей! не то, чтоб содрогнулась,
Иль стала вдруг бледна, красна...
У ней и бровь не шевельнулась;
Не сжала даже губ она(восьмая, XVIII—XIX).
Ужель та самая Татьяна,
Так равнодушна, так смела?
(восьмая, XX).

Следующее свидание: Онегин смущён, "неловок", а она "сидит покойна и вольна" (восьмая, ХХП). Дальнейшие встречи:

Она его не замечает,
Как он ни бейся, хоть умри.
Свободно дома принимает,
В гостях с ним молвит слова три,
Порой одним поклоном встретит,
Порою вовсе не заметит...(восьмая, XXXI).

И наконец, после писем Онегина:

...Как сурова!
Его не видит, с ним ни слова;
У! как теперь окружена
Крещенским холодом она!
Как удержать негодованье
Уста упрямые хотят!
Вперил Онегин зоркий взгляд:
Где, где смятенье, состраданье?
Где пятна слёз? ...Их нет, их нет!
На сем лице лишь гнева след...
(восьмая, XXXIII).
 
Только при последней встрече с Онегиным пока­зывает Пушкин внутренний мир этой новой Татья­ны и даёт понять, чего ей стоили тот "крещенский холод", та недоступность, та непринужденность обращения, которые так поражали Онегина. "Пя­тен слёз" на щеках её не было видно, но пролить слёз ей пришлось много.
Княгиня перед ним, одна,
Сидит, не убрана, бледна,
Письмо какое-то читает
И тихо слёзы льёт рекой,
Опершись на руку щекой.
О, кто б немых её страданий
сей быстрый миг не прочитал!
Кто прежней Тани, бедной Тани
Теперь в княгине б не узнал!
(восьмая, XL–XLI)

Она любит Онегина, но она не должна его любить, и это "не должна" определяет всё её по­ведение, всё до мельчайших оттенков взгляда и обращения, определяет бесповоротно и навсегда.

«...Я вас люблю (к чему лукавить?),
Но я другому отдана;
буду век ему верна».
(восьмая, XLVII)

Жизнь Татьяны – это замечательная история овладения своим темпераментом, или, говоря дру­гими словами, история воспитания в себе харак­тера. У Татьяны первых глав романа в сущности ещё нет характера, имеются только предпосылки к нему. Татьяна восьмой главы – человек с на редкость законченным характером. Развёрнуто показывает Пушкин лишь начальный и конечный моменты этой истории; самый процесс создания характера проходит за сценой, и лишь в седьмой главе слегка приоткрывается уголок опущенного занавеса.

С.Л.Рубинштейн цитирует слова Гёте: "В тиши зреет интеллект, в бурях жизни формируется характер"х. Характер Татьяны сформировался по внешней видимости кв тиши, но, если заглянуть глубже, в результате немалых внутренних бурь.

Каковы основные предпосылки к формированию характера Татьяны? Привычка к интенсивной, углу­блённой внутренней жизни; органическая народность, т.е. крепкая связь с лучшими традициями народного духа, устремлённость к "идеалу", т.е. направленность от текущей жизни, как она дана в окружающем, к чему-то лучшему, заданному, о чём мечтают, чего хотят, к чему стремятся; чувство долга – пока ещё "чувство", впоследствии ставшее сознанием.

При этих внутренних предпосылках характер создавался в уроках жизни. Первым был урок, полученный от Онегина. С ним как-то надо было справиться.

Вторым была смерть Ленского от руки того же Онегина, с особой остротой поставившая перед ней проблему должного:

И в одиночестве жестоком
Сильнее страсть её горит,
И об Онегине далёком
Ей сердце громче говорит.
Она его не будет видеть;
Она должна в нём ненавидеть
Убийцу брата своего...(седьмая, XIV)

Очень поучительно, что для Ольги, героини трагического происшествия, ничего должного из смерти Ленского не воспоследовало: она спокой­но вышла замуж за улана. Татьяна же, лицо для Ленского постороннее, в смерти его усмотрела для себя некий источник долженствования.

Третьим – и внутренне очень важным – уроком было познание Онегина, происшедшее в разлуке с ним (для её сознания – в разлуке "навсегда"), через изучение его вещей, его книг, заметок на них, всей материальной обстановки его жизни:

И начинает понемногу
Моя Татьяна понимать
Теперь яснее – слава богу –
Того, по ком она вздыхать
Осуждена судьбою властной...(седьмая, XXIV)

Переворот в понимании любимого человека ("Ужель загадку разрешила? Ужели слово найдено?" – седьмая, ХХV) должен был явиться переворотом и в понимании самой себя, да и многого другого в жизни.

Четвёртым уроком был выход из одинокой жиз­ни в деревне в людную жизнь Москвы, изучение людей ("Татьяна вслушаться желает в беседы, в общий разговор" – седьмая, XLVIII) и нахождение путей и способов приспособления к ним.

3а этим последовало испытание, первый жиз­ненно важный поступок – выход замуж без любви, но по долгу. То, к чему она готовила себя в деви­чьих мечтах – любовь, – не удалось. Место любви заступил долг, в этом первом испытании высту­пивший ещё как непосредственное переживание долга, долга перед матерью:

«Меня с слезами заклинаний молила мать» (восьмая, XLVII).

Возможно, что с этого момента Татьяна стала иметь характер. Формирование психических свойств личности не всегда процесс постепенный: бывают переломные моменты в жизни, начиная с которых человек становится другим.

Второе жизненное испытание – встреча с Оне­гиным – застало Татьяну уже человеком с вполне сложившимся характером. 4Я буду век ему верная – поступок, также сделанный по долгу, но психо­логическая природа его, по-видимому, отлична. Если там был долг перед матерью, то здесь едва ли долг перед мужем; скорее – долг перед принципом. Если там было непосредственное переживание долга, чувство долга, то здесь очень и очень опо­средованное сознание долга.

От непосредственной жизни чувством к строго сознательной жизни по принципу должного – та­ково основное направление эволюции личности Татьяны, ярко, хотя и фрагментарно, показанное в романе Пушкина.

1 автор ... глубоко убеждён, что художественная литература содержит неисчерпаемые запасы материалов, без которых не может обойтись научная психология... Развёрнутое доказательство этого тезиса, так же как и установление принци­пов научно-психологического использования данных художественной литературы, – задача очень важная. Но в настоя­щей работе она даже и не ставится. Раньше чем сочинять теорию плавания, полезно попробовать поплавать практически.

Результаты – пока ещё очень несистематические – таких проб составляют содержание настоящих заметок. Вполне возможно, что они ещё не имеют значения "научных" материалов. Но автор надеется, что они могут быть полезны психологам хотя бы в качестве "примеров" и "иллюстраций".

г Имеется в виду кн.: Рубинштейн С. Л. Основы общей пси­хологии. М., 1946.— Примеч. ред.

 

 

Автор: 
Искусство в школе: 
2015
№3.
С. 11-14

Оставить комментарий

CAPTCHA на основе изображений
Введите символы, которые показаны на картинке.